Анна Долгарева: Сегодня могло бы исполниться 52 года Борису Рыжему, но не могло, конечно

Сегодня могло бы исполниться 52 года Борису Рыжему, но не могло, конечно, - он неотделим от своего короткого и жуткого промежутка между эпохами, от вызывающей трагической юности.

Не могу его совершенно читать, у меня в целом нервы крепкие, но именно лиризм Рыжего выбивает меня из седла как ничей.

Ну немножко читаю, конечно.

* * *

Ничего не надо, даже счастья

быть любимым, не

надо даже тёплого участья,

яблони в окне.

Ни печали женской, ни печали,

горечи, стыда.

Рожей в грязь, и чтоб не поднимали

больше никогда.

Не вели бухого до кровати.

Вот моя строка:

без меня отчаливайте, хватит

небо, облака!

Жалуйтесь, читайте и жалейте,

греясь у огня,

вслух читайте, смейтесь, слёзы лейте.

Только без меня.

Ничего действительно не надо,

что ни назови:

ни чужого яблоневого сада,

ни чужой любви,

что тебя поддерживает нежно,

уронить боясь.

Лучше страшно, лучше безнадежно,

лучше рылом в грязь.

* * *

Господи, это я

мая второго дня.

Кто эти идиоты?

Это мои друзья.

На берегу реки

водка и шашлыки,

облака и русалки.

Э, не рви на куски.

На кусочки не рви,

мерзостью назови,

ад посули посмертно,

но не лишай любви

високосной весной,

слышь меня, основной!

Кто эти мудочёсы?

Это со мной!

***

Осыпаются алые клёны,

полыхают вдали небеса,

солнцем розовым залиты склоны

это я открываю глаза.

Где и с кем, и когда это было,

только это не я сочинил:

ты меня никогда не любила,

это я тебя очень любил.

Парк осенний стоит одиноко,

и к разлуке и к смерти готов.

Это что-то задолго до Блока,

это мог сочинить Огарёв.

Это в той допотопной манере,

когда люди сгорали дотла.

Что написано, по крайней мере

в первых строчках, припомни без зла.

Не гляди на меня виновато,

я сейчас докурю и усну

полусгнившую изгородь ада

по-мальчишески перемахну.