В 2002 году Мила Йовович швырнула стакан в прямом эфире. За мгновение до этого её спросили об отце: о том, что он провёл в тюрьме больше пяти лет
Вопрос прозвучал ровно и деловито, как ещё один пункт в списке тем, но для неё это был не эпизод биографии и не сюжет для студии, а человек, которого она любила, и его самая тяжёлая страница, вытащенная на свет посреди разговора о кино.
Зрители тогда её не осудили. В отзывах повторялось почти одно и то же: она была настоящей. Бестактным сочли не её, а ведущего — за то, что не почувствовал, где проходит граница, за которой заканчивается интервью и начинается чужая боль.
У Йовович, к слову, русские корни — из Тулы. Русский она знает и говорит на нём.
